Понятие насилия: границы определения
Словом «насилие» мы обозначаем любые ситуации, когда по отношению к человеку совершается действие вопреки его воле. Под это определение попадает огромное количество действий, совершаемых людьми. Определение, сформулированное ВОЗ, включает еще и понятие ущерба, однако оно представляется излишним: в подобных ситуациях ущерб всегда будет с точки зрения того, к кому насилие применялось, но не всегда его можно зафиксировать, наблюдая со стороны, особенно в краткосрочной перспективе.
Некоторое время назад при слове насилие понималось в основном сексуализированное насилие или ситуации применения грубой физической силы. Сейчас же дифференцируется множество его форм и видов, например, абьюз, газлайтинг, буллинг, экономическое насилие, медицинское насилие и т.д. Однако даже сейчас, когда в повседневной речи произносится слово «насилие», с большой вероятностью речь пойдете о чем-то вопиющем. Более незаметно прошедшие вещи таковым не воспринимается. Особенно, если в среде, где вырос и/или находится человек, это является нормой.
Например, кейс, когда учитель по музыке сломал смычок об голову 9-летней девочки. Он всех так учил. Об этом знали и родители, и администрация – ни у кого не возникало мысли назвать это насилием. Этот кейс не единственный, и не редкий – меня саму били линейкой по рукам, когда я нажимала на клавишу не тем пальцем, сопровождая это уничижительными комментариями.
Подобные ситуации проще отнести к насилию, поскольку присутствует компонент агрессивного физического и эмоционального воздействия. В случаях же медицинского насилия все и вовсе происходит «во благо» пациента, даже если его санитары держат, для проведения процедуры. Здесь ущерб уже не совсем очевиден. И хотя такие действия не интерпретируются как насилие, человек, с ними столкнувшийся, феноменологически может переживать их характерным для ситуаций насилия образом. Только обходиться со своими переживаниями он будет иначе: он будет больше сомневаться в своих чувствах, обесценивать их, и, возможно, ругать себя за то, что он их испытывает, при этом оправдывая совершившего насильственные действия.
Существует и обратный эффект: если человек называет ситуацию насилием, он ее переживает довольно драматическим образом и у терапевта может складываться соответствующее впечатление. Например, старшеклассница рассказывает, что в ее жизни много насилия. При более детальном рассмотрении оказывается, что родители отбирали у нее планшет на время в качестве наказания за двойки. Это, кстати, тоже насилие, и именно так ею и переживалось, но согласитесь, со стороны оно выглядит совсем иначе, чем предыдущий кейс. Ставить его в один ряд с насилием в привычном смысле этого слова кажется неверным.
Если ситуации условно легкого насилия назвать этим словом, это, с одной стороны, может привести к избыточной катастрофизации произошедшего. С другой стороны, это как будто обесценивает то, с чем столкнулись люди, пережившие вопиющие формы насилия, уравнивая всех пострадавших между собой. В итоге получается, что под категорию насилия попадает огромное количество ситуаций, и в них человек сталкивается с характерными переживаниями и соответствующими последствиями. Однако это слово само по себе добавляет тяжести и ужаса, и следует хорошо подумать, стоит ли его применять, и когда и как это лучше сделать.
Ангажированность понятия
Само слово “насилие” является сильно заряженным в современной культуре отмены и нулевой толерантности. Попытка просто рассмотреть ситуацию насилия без немедленного осуждения агрессора часто приравнивается к латентной поддержке насилия как такового. Это не просто термин, а моральный маркер: назвать что-то насилием — значит уже осудить.
Специалисты, работающие с пострадавшими от насилия, занимают однозначную осуждающую позицию по отношению к акту насилия. И это безусловно правильно. В условиях кризисной работы с пережившими насилие сомнения недопустимы, они способны сильно навредить пострадавшему, привести к ретравматизации. Здесь осуждение выполняет защитную функцию: оно удерживает от попыток оправдать насильственные действия и того, кто их совершил, обесценить боль пережившего или обвинить его в том, что он спровоцировал такое отношение.
Категоричная отрицательная коннотация насилия, как недопустимого зла, требует от психолога занять позицию осуждения стороны, применяющей насилие и присоединиться к пострадавшей. Невозможно остаться в стороне: общественное мнение ждет и требует, чтобы специалист занял «правильную» позицию, подталкивают к осуждению. Отказ от осуждения часто читается как соучастие, моральная слепота. Психолог сталкивается с давлением с двух сторон:
· изнутри — со стороны собственных морально-этических ценностей, и эмпатического сочувствия стороне, испытавшей боль;
· извне — со стороны общественного мнения и эмоционального давления окружения.
Однако для глубокого понимания природы насилия в долгосрочной психотерапевтической работе (как с пережившими, так и с авторами насилия) эта однозначно полярная позиция заводит в тупик. Адекватно исследовать феномен становится невозможно – велик риск свалиться в исключительно негативную интерпретацию комплекса феноменов со стороны того, кто применил насилие и в однозначно положительную интерпретацию феноменов со стороны того, в адрес кого это было применено.
Для исследования феномена, важно понять, как он устроен и ощущается изнутри, причем всеми сторонами. Жесткая однозначная позиция здесь будет мешать, так как противоречит исследовательской. Ведь если мы уже всех осудили и все решили, откуда у нас возьмутся вопросы? Исследование возможно лишь из позиции «незнания», из стремления узнавать, прояснять, уточнять, рассматривать с разных сторон. Об этом важно помнить еще и потому, что погружаться в исследование феномена насилия совершенно не хочется. Ведь когда мы начинаем пристально разглядывать какую-либо часть собственного опыта, актуализируются переживания с ним связанные, и в первую очередь самые неприятные и острые.
Феноменологическое исследование стороны, пережившей насилие
Самые неприятные переживания человека, пережившего насилие – это беспомощность, невозможность что-либо сделать. В этот момент человек теряет субъектность, его тело и психика редуцируются до состояния объекта в чужих руках, что переживается как угроза физического или психического уничтожения. Вследствие этого рождаются сильные эмоции, доходящие до аффекта, такие как страх (ужас), гнев (ярость), стыд и т.д. Эти эмоции составляют ядро опыта. В момент их реактивации клиенту (а порой и терапевту) крайне трудно удержаться в позиции Наблюдателя. Сильные эмоции затягивают, погружая в измененное состояние сознания, блокируя когнитивные функции, лишая способности анализировать и замечать происходящее в процессе. Наша рациональная часть, являющаяся исследовательским инструментом, выходит из строя. Тот, кто должен наблюдать, оказывается захвачен переживаниями. Кроме того, поскольку такого рода погружение переживается как угроза жизни, повторное нападение, запускаются все механизмы психологической защиты, которые человек привычно использует. Часто наблюдаются:
Диссоциативные защиты: «Ничего не помню, не чувствую, это было не со мной». Происходит расщепление между телом, эмоциями и когнициями, что делает невозможным живое исследование опыта.
Гиперкомпенсаторное отыгрывание: яркий, театрализованный, шокирующий пересказ событий или их высмеивание. Это способ говорить о травме, не прикасаясь к внутреннему содержанию.
Агрессия: защитная атака на терапевта или участников группы как превентивный удар против гипотетической угрозы. Что вполне понятно – угрожают же. В итоге активации защит материал для исследования либо не возникает, либо его невозможно взять в работу.
При групповой работе эти процессы могут многократно усилиться из-за эффекта «эмоционального заражения», когда волна эмоций запущенная одним участником, разгоняется, увеличиваясь в объёме к каждому следующему. Аффект становится групповым, и тогда уже невозможно понять, чей это опыт и о чём он. Возникает риск массовой ретравматизации и формирования «травмы свидетеля» у терапевта и участников. Пространство для маневра здесь крайне ограничено.
Терапевту необходимо аккуратно балансировать на грани: обеспечивать возможность прикоснуться к травматичному опыту, но не допустить ретравматизацию. Чтобы справиться с сильными переживаниями других, важно сохранять собственную устойчивость, хорошо понимать свою позицию и знать, как прорисована собственная картина мира в этом вопросе, и потенциальные триггеры. И это только если речь идет о позиции того, кто пережил насилие.
Феноменологическое исследование стороны, применившей насилие
Если говорить о том, кто насилие применял, ситуация получается не намного проще. Вставать на позицию применившего насилие не хочется категорически – особенно людям, гуманистически ориентированным, посвятившим себя помощи другим. Признавать за собой опыт причинения ущерба другим очень тяжело, даже перед самим собой, тем более говорить об этом в присутствии других. Особенно в нынешней ситуации нулевой терпимости к насилию: помимо того, что я сама осуждаю себя в моменты применения насилия, так я еще и оказываюсь видима для других в этой роли. И тогда стыд с виной могут затапливать, добавляя позор и страх отвержения. В этот момент человек сталкивается со своей Тенью в присутствии другого. Даже если это индивидуальная работа.
В процессе психотерапии стоит иметь в виду, что, если у клиента в систему ценностей входит идея о неприемлемости насилия и/или есть устойчивое представление о себе, как о добром или неагрессивном человеке (особенно в сочетании с низким уровнем осознанности), признать, что он применял насилие, очень трудно, почти невозможно. Столкновение с этой идеей может привести к разрушению сложившегося Образа Я, подрыву основ идентичности.
Еще одна опасность – когда человек остро чувствует вину за свой поступок (например, муж ударил жену и сильно раскаивается, очень переживает по этому поводу), у терапевта естественным образом может возникнуть конкордантный контрперенос, а вместе с ним – искушение пожалеть кающегося. Особенно, если прослеживается дисфункциональная динамика отношений. Стоит помнить, что раскаяния здесь вполне уместны. Более того, за ними должны идти соответствующие выводы и изменение поведения на будущее. В этом случае особенно важно не занимать ничью сторону, сохранять эмоциональную дистанцию, не вваливаясь ни в осуждение и порицание, ни в жалость к страданиям виноватого.
Подводя итоги хочется сказать, что сложность исследования феномена насилия заключается в том, что мы сталкиваемся со своей Тенью. Ни со стороной, которая чувствует свое бессилие, ни со стороной, которая способна причинить вред, контактировать не хочется. И чем меньше человек знаком с непринимаемыми частями самого себя, тем больше не хочется.
Работа эта осложняется тем, что отношение к насилию в обществе и наше собственное отношение к нему затрудняют нахождение в исследовательской позиции, подталкивая к мгновенным однозначным выводам. Это, в свою очередь, осложняет терапевтический процесс, делая его порой бесполезным или даже травматичным. Поэтому для психолога, работающего с насилием в межличностных отношениях, необходимо умение занимать позицию наблюдателя и/или исследователя, удерживаться в ней, а также навык “шнуровки” - постоянного перемещения между позициями наблюдателя/исследователя и сочувствующего/поддерживающего терапевта
Янина Матюшева, Юлия Федорина, 2026 г.
