Уважаемые коллеги, мой доклад будет немного выделяться, потому что содержание его носит проблематизирующий характер и скорее ставит вопросы, чем даёт ответы.
Прежде чем мы погрузимся в суть вопроса, позвольте спросить: а что, собственно, заставляет нас сегодня здесь собираться и вопрошать о цели процесса, который, казалось бы, лежит в самой сердцевине нашей профессиональной деятельности?
Мы живем в эпоху парадокса.
С одной стороны, мы, помогающие профессии, никогда не были так вооружены. У нас есть сотни доказательных методов, нейронауки подкрепляют наши интуиции точными сведениями о работе мозга, а цифровые инструменты обещают доступность помощи каждому. Мы говорим на языках когнитивно-поведенческой терапии, психоанализа, гештальта, системного подхода, телесно-ориентированных практик. Наш инструментарий огромен.
Но, с другой стороны, контекст, в котором мы применяем этот инструментарий, стал пугающе текучим и неопределенным. Запросы наших клиентов уходят всё дальше от четких диагнозов – в область экзистенциальной пустоты, потери смысла, хронической усталости от выбора, отчуждения. Мы сталкиваемся не просто с расстройствами, а с аномией человеческого в цифровую эпоху.
«… сегодня можно говорить и об изменении общей культуры и потребностей клиентов, все больше готовых обращаться за психологической помощью не просто для решения конкретной проблемы, но и из-за стремления удовлетворить интерес к себе, проявить заботу о себе, своем жизненном мире в широкой временнóй перспективе» (Сапогова Е.Е., 2024).
Сегодня клиент приходит не только за тем, чтобы «починить» сон или убрать тревогу. Как очень точно отмечает Елена Евгеньевна Сапогова, запрос сместился в сторону исследования своего «я» и заботы о своем жизненном мире.
И здесь возникает главный парадокс, который, как мне кажется, и делает наш сегодняшний разговор необходимым. Наша эффективность в решении конкретных задач (купировать паническую атаку, улучшить сон, наладить коммуникацию в паре) зачастую не отменяет едва слышимого вопроса: «А куда, собственно, мне теперь идти?». Этот вопрос, кстати, встаёт с двух сторон терапевтического альянса.
Мы достигли выдающихся успехов в области коррекции дисфункций и восстановления нарушенных механизмов организма и психики. Однако, на фоне этой инструментальной эффективности, всё чаще возникают запросы, которые касаются экзистенциальной ориентированности и поиска смысла. Мы способны восстановить функциональность, но человек, обретя её, может оказаться в мире, который для него лишен смысла и связанности. Этот расширяющийся разрыв между эффективностью инструментального вмешательства и отсутствием экзистенциальной наполненности заставляет нас обратить внимание на основу наших терапевтических задач.
Мы больше не можем по умолчанию считать, что исцеление – это просто возврат к «норме», потому что сама «норма» стала призрачной. Как раз на прошлой конференции о новых представлениях о норме были поставлены вопросы: а что мы выращиваем? Какой именно «человеческий облик» мы помогаем проявить? К какой жизни мы готовим того, кто к нам пришёл?
Поэтому вопрос «На что направлен процесс исцеления?» вовсе не праздный философский спор. Это кризис идентичности помогающих профессий в XXI веке. И этот кризис заставляет нас переформулировать самый базовый вопрос: а что, собственно, такое «исцеление»? Является ли оно чёткой целью, статичным пунктом назначения – некоей «нормой», «здоровьем», «функционированием», которого нужно достичь? Или же исцеление – это путь, сам процесс ориентации/ориентировки, качество движения, особая форма присутствия в жизни, в которой человек заново собирает себя? Исцеление как цель или исцеление как путь? В зависимости от ответа, меняется всё: наши ориентиры, методы и сама природа контакта с тем, кто обратился за помощью.
Чтобы исследовать этот фундаментальный выбор, я предлагаю взглянуть на пять ключевых противоречий, или развилок. Каждая из них – это не просто академический спор, а практическое измерение нашей работы, где дилемма «цели» и «пути» проявляется со всей очевидностью.
Первое противоречие связано с целью исцеления, которая часто оказывается на развилке между адаптацией и трансформацией.
Первый путь – это концепция адаптации, которая исходит из модели гомеостаза, стремясь вернуть человека к докризисному равновесию и социально приемлемому функционированию. Её идеал – восстановление способности работать, любить, быть частью системы, а цель – устранение страдания как дефекта или помехи. В этом подходе вектор направлен назад, к утраченной норме, и критерием успеха является эффективность в заданной среде или соответствие объективной норме.
Второй путь – это парадигма трансформации, которая основана на модели роста, и видит в исцелении процесс перерождения и обретения новой, более аутентичной идентичности. Здесь страдание воспринимается не как враг, а как возможность для развития, как путь к принятию и интеграции травмы или кризиса в личную историю, придавая ему смысл. Цель трансформации – помочь человеку перейти на новый уровень сложности, обрести новую целостность, а вектор направлен вперёд. Критерием успеха служит глубина самореализации и достижение субъективной аутентичности.
Эта дилемма обнажает глубинную философскую развилку: является ли человек существом, чья сущность заключается в сохранении равновесия, или же в постоянном самопреодолении? Ответ на этот вопрос кардинально меняет наше отношение к симптому: видим ли мы в нём лишь врага, помеху, которую необходимо устранить, или же посланника, сигнал о необходимости качественного изменения и роста. Таким образом, перед нами встаёт стратегический выбор: что мы стремимся изменить – вернуть утраченную норму или помочь обрести новую целостность.
Выбор в пользу адаптации или трансформации – это не просто стратегия. Он сразу задаёт принципиально разный источник энергии для изменений. Отсюда – второе измерение: а за счёт каких ресурсов и в каком направлении она происходит?
Второе противоречие раскрывает в некотором роде «тактическую» развилку, касающуюся источника энергии для изменений, и выражается в дилемме между избавлением от прошлого и созданием будущего.
С одной стороны, подход, ориентированный на избавление от прошлого, фокусируется на идее, что истоки патологии и страдания коренятся в пережитых травмах, дефицитах и нерешенных конфликтах. Исцеление здесь понимается как тщательная проработка, отреагирование и освобождение от этого груза, своего рода движение ОТ страдания. Конечной точкой такого процесса часто видится достижение условного «нулевого уровня» – состояния свободы от давящего влияния прошлых событий.
С другой стороны, парадигма создания будущего смещает акцент с дефицитов на потенциал. Она фокусируется на формировании новых ценностей, смыслов, личных проектах и раскрытии внутреннего потенциала человека. Здесь прошлое признаётся важным контекстом, но не фатальной детерминантой. Исцеление понимается как активное построение новой жизненной наррации, ориентированной на притягательный образ желанного «завтра». Движение в этом случае идёт к цели, и ключевым критерием успеха становится наличие чёткого жизненного проекта, который вдохновляет и направляет человека.
Независимо от того, работаем мы с прошлым или будущим, мы должны ответить на вопрос о месте приложения усилий. Это выводит нас к третьему измерению – где локализован процесс: внутри человека или в пространстве вокруг него?
Третье противоречие затрагивает контекстуальную развилку, касающуюся того, где именно происходит изменение, и формулируется как дилемма между индивидуальным и системным подходом.
С одной стороны, индивидуальный подход локализует патологию и ресурс внутри самого человека. Он утверждает, что исцеление – это прежде всего внутренняя работа человека со своей психикой, телом, личной историей, эмоциями и смыслами. В этой парадигме система или окружение рассматриваются преимущественно как фон, а задача помогающего специалиста – быть проводником во внутренний мир клиента, активируя его личный потенциал.
С другой стороны, системный подход видит человека как неотъемлемую часть более широкой сети отношений: семьи, культуры, общества. Здесь симптом индивида часто интерпретируется как сигнал о дисфункции всей системы, а патология и ресурс воспринимаются как находящиеся в пространстве между субъектами. Согласно этой точке зрения, исцелить человека без изменения его «экологической ниши» и восстановления здоровых коммуникаций, выхода из токсичных паттернов и ролей практически невозможно. В системном подходе помогающий специалист выступает скорее как своего рода «социальный инженер», работающий над изменением контекста и паттернов взаимодействия.
Эта дилемма обнажает глубокую философскую развилку: что первично в этиологии и исцелении – внутренняя реальность личности или внешняя реальность отношений? И, как следствие, встает ключевой вопрос для дискуссии: может ли быть исцелен человек в нездоровом обществе, или же помогающий специалист должен не только давать клиенту инструменты для личной работы, но и активно работать с системой или учить клиента противостоять ей? Является ли исцеление человека возможным без изменения его окружающей системы?
Подходя к человеку (или системе), мы неизбежно применяем некие общие принципы. Как мы их применяем: как универсальные законы или как ключ к уникальности?
Четвёртое противоречие раскрывает методологическую развилку, касающуюся того, как мы знаем, что делать, и ставит перед нами дилемму между номотетическим и идиографическим подходами.
С одной стороны, номотетический подход направлен на поиск общих законов, универсальных механизмов возникновения расстройств и процессов исцеления. Он ищет истину в воспроизводимых техниках и протоколах, эффективность которых доказана для «среднего» статистического случая, что является логикой evidence-based practice. В этом контексте исцеление понимается как применение научно проверенных методов к конкретному случаю, а его критериями выступают научность и воспроизводимость результатов.
С другой стороны, идиографический подход фокусируется на уникальности каждого отдельного случая, его неповторимого контекста, жизненной истории, языка и телесного опыта клиента. Он ищет истину в уникальном смысле страдания и выздоровления для конкретного человека. Исцеление здесь воспринимается как творческий процесс, в котором метод подстраивается под человека, а не наоборот. Критерием успеха является глубина понимания индивидуальной, неповторимой ситуации.
Эта дилемма обнажает глубокую философскую развилку: что является истинным источником авторитета в терапии? Объективное научное знание и универсальные законы, или же субъективная, разделённая истина уникальной встречи между терапевтом и клиентом, рождённая в глубоком понимании индивидуального опыта?
Этот выбор подводит нас к самой сути. Любой метод, любой подход – номотетический или идиографический – опирается на определённые представления о человеке, норме и хорошей жизни. То есть, на мировоззрение. Чьё же мировоззрение становится путеводной звездой?
Это подводит нас к пятому, кульминационному противоречию: картина мира клиента противопоставляется мировоззрению терапии (и терапевта), которое затрагивает экзистенциально-этическую развилку – чьи ценности ведут процесс исцеления.
* Под картиной мира я подразумеваю фундаментальный набор знаний и представлений о реальности (знания о мире, когнитивная модель), а под мировоззрением систему установок, ценностей и смыслов, которые возникают на основе этой картины мира и определяют жизненную позицию (как жить в этом мире и почему). Мировоззрение шире и включает в себя картину мира как одну из своих важнейших составляющих.
С одной стороны, перед нами предстаёт картина мира клиента. Это его уникальная система координат: убеждения, ценности, смыслы, зачастую сформировавшие те жизненные установки, которые, возможно, и привели его к страданию – будь то внутренние императивы вроде «надо быть сильным», «доверять никому нельзя» или «я обязан соответствовать». Изначально уважать клиента означает принимать эту его картину мира как данность, входить в его систему координат.
С другой стороны, существует мировоззрение терапии (и терапевта). Это имплицитная или явная система ценностей, присущая выбранному помогающему подходу: будь то ценности гуманизма с его акцентом на самоактуализации, психоанализа с его стремлением к осознанию бессознательного, когнитивно-поведенческой терапии с её ориентацией на рациональность, или же принципы очень специфической модальности, например, православная психотерапия.
Суть парадокса заключается в следующем: исцеление зачастую предполагает необходимость глубинного сдвига в картине мира клиента. Но делает ли это нас, помогающих специалистов, невольными агентами своего собственного мировоззрения или мировоззрения нашего терапевтического подхода? Где пролегает тонкая, но критически важная грань между искренней помощью в расширении сознания клиента, обретении им более гибкой и жизнеспособной системы смыслов – и невольным, а порой и явным, культурно-ценностным импринтингом, когда мы неявно предлагаем или даже навязываем свою собственную систему ценностей? Это фундаментальный этический вопрос о влиянии и автономии в процессе исцеления.
Таким образом, самая незаметная и потому самая мощная сила в кабинете – это не метод, а имплицитная этика терапевта. Мы не можем не влиять. Вопрос лишь в том, осознаём ли мы этот этический вектор своего влияния: ведём ли мы клиента к своей версии «хорошей жизни» или создаём условия для рождения его собственной? Это вопрос не о технике, а о власти и смирении в помогающих отношениях.
Таким образом, пройдя путь от выбора стратегии до этической дилеммы, мы приходим к ключевым вопросам, которые объединяют все предыдущие развилки:
- Если процесс исцеления по сути является встречей, а порой и мягким столкновением двух мировоззрений (клиента и помогающего специалиста), то на что в итоге должен быть направлен наш профессиональный взгляд и усилие?
- На то, чтобы адаптировать картину мира клиента к нашим представлениям о здоровье?
- Или на то, чтобы создать такое диалогическое пространство, в котором он сможет заново, более свободно и осознанно собрать свою собственную систему смыслов — возможно, отличную от нашей?
- То есть, конечная цель – коррекция или сотворчество?
Когда мы входим в контакт с клиентом, встречаются две разные вселенные. И тут важно честно спросить себя: какова наша истинная цель? Пытаемся ли мы «подтянуть» картину мира другого человека под наши профессиональные стандарты и понятия о «норме»? Или же наша задача – стать архитекторами (или инженерами) того пространства, где клиент сам, своими руками, пересоберёт свою жизнь? По сути, это выбор между ролью «исправителя» и ролью «соавтора».
Таким образом, наш сегодняшний ключевой вопрос обретает конкретные очертания. Исцеление – это процесс, который мы направляем во вне (на коррекцию жизни под норму) или вовнутрь (на выращивание внутреннего авторитета и смысла)?
Есть соблазн рассматривать эти противоречия как этапы линейной модели или как технические дилеммы. Но это, на мой взгляд, сильная редукция. Я настаиваю на многомерной, динамической модели, потому что эти противоречия — не просто о «как делать», а о том, во что мы верим, когда помогаем. Они отражают конкурирующие парадигмы, каждая из которых задаёт не просто разную тактику, а разное направление и разный смысл всему процессу. Попытка выстроить их в этапы, например, «сначала адаптация, потом трансформация», это уже конкретный ценностный выбор в пользу одной из философий, попытка снять напряжение, которое по своей природе неустранимо.
Но почему эти противоречия вообще возникают? Почему они так фундаментальны?
Здесь мне видится глубокая связь с тем, о чём пишут М.Р. Миронова и С.Л. Братченко в своей статье о «Личностном росте и его критериях» (1997). Они указывают, что в любой концепции, помимо теории и практики, есть не всегда осознаваемая ценностная составляющая, «аксиоматическое кредо». И это кредо делит теории по критерию веры-неверия в человека.
Давайте наложим эту оптику на наши пять развилок.
- Выбор между адаптацией и трансформацией – это, по сути, выбор между взглядом на человека как на систему, которую нужно вернуть в равновесие (что близко к «осторожному» или даже пессимистическому взгляду), и верой в его потенциал к радикальному само-преодолению и росту (позиция «доверяющих-оптимистов»).
- Дилемма «индивид или система» тоже укоренена здесь: видим ли мы источник изменений и страдания в внутренней сущности человека (фокус «доверяющих» на самоактуализации или «недоверяющих» на инстинктах) или в внешних силах и полях (что может вести к взгляду на человека как на продукт среды)?
- Наконец, самое острое противоречие «картина мира клиента или мировоззрение терапии» буквально прямое столкновение тех самых «аксиоматических кредо». Придерживаемся ли мы, как радикальные оптимисты в духе Роджерса, безусловно-позитивной сущности, которую нужно высвободить? Или, с экзистенциальной осторожностью Бьюдженталя, верим, что сущность не дана, а творчески обретается в диалоге и выборе? Или же, находясь на другом полюсе, считаем, что картину мира клиента нужно скорректировать согласно нашей теории о «здоровой» психике?
Таким образом, пять (практических) противоречий оказываются проекциями в плоскость метода и техники тех самых глубинных, часто неосознаваемых ответов на вопросы: «Что есть человек? Во что он может? Кому принадлежит право на смысл?».
Поэтому вопрос «На что направлен процесс исцеления?» - это не вопрос о последовательности техник. Это вопрос о том, какую антропологию и какую этику мы, помогающие, неявно воплощаем в своём кабинете. Осознаём ли мы это своё «аксиоматическое кредо»? И как нам выстраивать диалог с кредо другого человека (нашего клиента) в пространстве между доверием и осторожностью, между данной сущностью и сотворяемой?
Источники:
Сапогова Е.Е. «Выстраивание бытия»: консультирование в парадигме экзистенциальной психологии // Познание и переживание. 2024. – Т. 5., № 3. – С. 107-125. doi: 10.51217/cogexp_2024_05_03_07
Братченко С.Л., Миронова М.Р. Личностный рост и его критерии. // Психологические проблемы самореализации личности. СПб., 1997, С.38-46.
М. Макарова, 2026 г.
